Кто такие Скирмунты

Полесские Скирмунты плохо вписываются в привычный образ шляхты с усами, саблей и вечной ностальгией по Речи Посполитой. Они были прагматиками: считали деньги, модернизировали хозяйства. И главное — смотрели на Полесье не как на захудалую окраину империй, а как на пространство для промышленных экспериментов.

Род Скирмунтов известен на белорусских землях как минимум с XVI века — еще со времен Великого княжества Литовского. За столетия семья разрослась и разделилась на несколько ветвей. Они одинаково уверенно чувствовали себя и в российской администрации, и в польской политике, и в культурной среде: среди Скирмунтов были министры, депутаты, художники, общественные деятели. Но именно хозяйственные дела и промышленность определили путь полесской ветви — той, что обосновалась в Молодово и Поречье.

Каким был дворец в Молодово

История полесской ветви Скирмунтов начинается с покупки. В конце XVIII века маршалок Брестского воеводства Сымон Скирмунт приобретает у Огинских два имения — Молодово и Поречье (сегодня это соседние деревни в Ивановском и Пинском районах). Земля досталась ему от Михала Клеофаса Огинского — того самого композитора, автора знаменитого полонеза. С этого момента Скирмунты закрепляются на Полесье и постепенно становятся одной из ключевых династий региона.

Осваивать новые владения они начали сразу. В 1795 году в Молодово появляется первый усадебный дом — одноэтажный, каменный, на тринадцать комнат. Скромный по меркам того времени: из деталей — разве что портик с колоннами и фронтон.

Дом выглядел аккуратно, но не поражал ни масштабом, ни архитектурой. И довольно быстро стало ясно: для амбиций Скирмунтов этого мало. Рядом закладывают новую парадную резиденцию — уже в духе строгого классицизма.

Новый дворец получился заметно крупнее и торжественнее, но при этом не тяжелым, а почти воздушным за счет белых стен. Его архитектура строилась на повторении: восемь дорических портиков с колоннами и фронтонами, расставленные по фасадам, создавали ощущение ритма и порядка.

Детали поддерживали ту же логику: аккуратные сандрики над окнами, рустовка, фриз под кровлей. В центре — родовой герб, на остальных фронтонах — овальные медальоны с растительной лепниной.

Сначала дворец накрыли гонтом — деревянными дощечками, похожими на черепицу. Однако на фотографиях 1930-х годов кровля уже жестяная — вероятно, последствия Первой мировой.

Дворец был одноэтажным, но стоял на высоком подвале. Внизу — кухня и кладовые, выше — жилые комнаты и салоны. Со стороны парка выступал ризалит с бальным залом: оттуда по ступеням можно было спуститься прямо в парк.

Судя по описаниям, Скирмунты любили жить красиво. В интерьерах это чувствовалось сразу: дорогая мебель в стиле Людовика XVI, картины, большая библиотека. В столовой — резной дубовый стол и гданьские буфеты, в белом салоне — легкая французская мебель.

Холл напоминал охотничий зал — с рогами лосей и оленей на стенах. В парадном зале — бронзовая люстра, диваны и кресла в стиле ампир. А рядом с семейными портретами — полесские пейзажи как тихий акцент на местной земле.

Проходит больше века, и рядом появляется еще одно здание — часовня-ротонда. Ее строят в 1905—1907 годах как фамильную усыпальницу Скирмунтов.

Часовня выглядела частью той же истории, что и дворец: те же пропорции колонн, тот же рисунок фриза. Она завершала усадебный ансамбль, который складывался больше ста лет.

Поречье: индустрия там, где ее не ждали

Молодово показывало, как Скирмунты жили. Поречье — как зарабатывали, и это самая неожиданная часть их истории. Полесье обычно представляют как край болот и разливов — место, где новое приживается с трудом. Но в первой половине XIX века здесь происходит обратное: обычное имение превращается в промышленный проект.

За этим стоял Александр Скирмунт — сын Сымона. Он родился в Молодово, окончил физико-математический факультет Виленского университета, затем уехал в Германию и Францию изучать химию на практике. Работал на заводах, разбирался в технологиях изнутри — редкий путь для землевладельца того времени.

Вернувшись, Александр запускает производство. В 1830 году в Поречье появляется сахарно-рафинадный завод — один из первых в регионе. Сразу же специалист получает патент на собственное изобретение — аппарат для выпаривания сахарного сиропа с использованием пара.

Эта технология радикально ускоряла процесс: вместо 4—5 часов — всего 3—4 минуты. Скирмунт стал первым изобретателем с белорусских земель, получившим официальный патент Российской империи.

Следующий шаг — суконная фабрика. Александр закупает оборудование за границей и приглашает мастеров из Германии — они обучают местных крестьян. Производство быстро растет: сначала — несколько сотен рабочих, позже — более 400. Появляются паровые машины. Фабрика выпускает десятки тысяч аршин ткани в год и отправляет ее в Вильно, Варшаву, Киев и Москву.

Но главное — как здесь работали с людьми.

Большинство рабочих жило прямо при фабрике: для семейных построили четыре дома с квартирами, для несемейных — четыре общежития. Скирмунты оплачивали питание, содержали врача и небольшую больницу, для детей работало бесплатное училище, где обучали грамоте и ткачеству.

Умелых работников за счет хозяина отправляли учиться на другие фабрики и даже за границу. Такой подход размывал границы между сословиями и менял судьбы. Показательный пример — директор пореченской суконной фабрики начинал простым красильщиком и со временем возглавил все производство. Почти немыслимый карьерный лифт для 1870-х.

Для полешуков работа здесь означала совсем другую жизнь — с жильем, стабильным заработком и возможностью учиться чему-то новому. Неудивительно, что после смерти Александра Скирмунта крестьяне несли гроб с его телом на руках из Поречья в Молодово — более восьми километров.

Дело продолжил его сын — тоже Александр. При нем фабрика вышла на европейский уровень: пореченские ткани брали медали на выставках в Москве, Вене и Париже.

К концу XIX века в Поречье вырос целый промышленный городок: суконная фабрика, винокурня, кирпичный завод, мельницы, сыроварня, дома рабочих. Размах был такой, что место прозвали «Ливерпулем на Ясельде». И это было не слишком большое преувеличение: по уровню производства Поречье не выбивалось из европейского контекста — просто находилось там, где этого никто не ожидал.

Старый цех, который стал усадьбой

Александр Скирмунт — младший выбрал жить в Поречье, рядом с фабрикой. Он мог бы выстроить здесь новый дворец по образцу Молодово, но вместо этого взял старый цех и переделал его в усадьбу. Решение слишком уж нетипичное для шляхтича его круга.

Снаружи дом выглядел нарочито просто: трехэтажный прямоугольник без явного архитектурного стиля, с двускатной крышей и пристройками. Ни колонн, ни портиков — ничего, что обычно подчеркивало статус.

Внутри — та же сдержанность: окрашенные стены, местами паркет, минимум декоративности. Только в парадных комнатах сохранялась стилистика конца XVIII века, частично перевезенная из Молодово.

Прямо под окнами усадьбы текла Ясельда: журчание воды смешивалось со звоном фабричных звонков, отмеряющих распорядок дня.

А в соседнем Молодово, где обосновался Генрих, родственник Александра Скирмунта, время будто текло иначе. Сохранялся старый уклад с его вкусами, манерами и оттенком снобизма. Дворец оставался местом встреч и светской жизни. Здесь гостили композиторы, писатели, художники — в том числе Наполеон Орда и Элиза Ожешко.

Эти два имения разделяли всего восемь километров, но по ощущениям — целая эпоха и разные взгляды на будущее.

Как Роман Скирмунт пытался договориться с эпохой

К концу XIX века Скирмунты научились выстраивать хозяйства, запускать производства и хорошо зарабатывать. Но начало нового века поставило перед ними совсем другой вопрос: что делать с этой землей, когда мир вокруг стремительно меняется и заставляет выбирать, на чьей ты стороне и кем являешься?

Этим вопросом всерьез занялся Роман Скирмунт — представитель нового поколения семьи. Довольно быстро он понял: эпоха шляхты и помещиков уходит, а одних хозяйственных решений уже недостаточно. Свой ответ он искал в политике.

Речь прежде всего шла о земле. Скирмунт говорил о передаче ее крестьянам в частную собственность — через выкуп, а при необходимости и через отчуждение у крупных владельцев. Будучи депутатом Государственной думы, он ссылался на опыт Ирландии, где такая реформа позволила изменить систему, не разрушив ее.

Но земля тянула за собой следующий вопрос: кто вообще решает ее судьбу? Роман не хотел выбирать между «быть поляком» и «быть частью империи». Он предлагал третий путь — идею краевости. В одной из брошюр 37-летний выходец из Поречья задавался вопросом: «Якім павінен быць накірунак гэтага шляху? Ці скіраваць погляды на Польшчу, якая шмат каму здаецца „роднай матуляй“, ці спадзявацца на „расійскую ласку“, ці лепш сэрца і душу аддаць справам сваёй меншай Айчыны, свайго краю?»

Краевость в его понимании сводилась к довольно простой идее: не делить людей по нациям, а объединять их вокруг самой земли, края, в котором они живут. Речь шла о бывших землях Великого княжества Литовского, где все народы рассматривались как граждане одного региона. Политика, по его убеждению, должна была строиться вокруг интересов всего края и его жителей, а не подчиняться внешним центрам.

Сам Скирмунт прямо говорил, что считает себя белорусом, воспитанным в польской культурной традиции, называл себя полешуком. В среде польской шляхты его идеи воспринимались с раздражением, в Российской империи — как опасное вольнодумство. Для обеих сторон краевость звучала как крамола.

Но на белорусских землях эти идеи, наоборот, находили отклик. Постепенно они вывели Романа в число лидеров национального движения. В марте 1917 года он возглавил Белорусский национальный комитет, который пытался добиться от Временного правительства автономии Беларуси. Годом позже, уже в условиях немецкой оккупации Минска, он ищет поддержки у Германии — в надежде добиться признания белорусской государственности.

Будучи крупным землевладельцем, он хорошо понимал, что несут с собой большевики: передел земли, национализацию собственности, слом веками выстроенного уклада. По белорусским землям уже прокатывались крестьянские бунты, разворовывались усадьбы. Ни Российская империя, ни тем более новая большевистская власть не были для Скирмунта опорой.

Немцы приходили со своими интересами — вывозили продовольствие и сырье, по сути выкачивая ресурсы региона. В той ситуации они казались Роману скорее временной силой, с которой, как он предполагал, можно было договариваться.

Но договориться не получилось. Германия играла в свою игру, и белорусский вопрос в ней так и остался второстепенным. А дальше ситуация менялась слишком быстро: власть на этих землях переходила из рук в руки, и пространство для любых политических планов стремительно сужалось.

В 1921 году по Рижскому мирному договору часть белорусских земель, включая Поречье, оказалась в составе Польши. В новых реалиях сама идея краевости теряла опору. Скирмунт возвращается в Поречье, опустошенное войной. От суконной фабрики остались только стены: оборудование немцы вывезли, производство остановилось. О «Ливерпуле на Ясельде» уже не шло и речи.

Роман берется за то, что еще можно было восстановить: налаживает хозяйство, возвращает в усадьбу жизнь, досматривает парк, заложенный еще в начале века.

«Добры пан» и «плахі пан». Как на Полесье запомнили Скирмунтов

О Романе Скирмунте на Полесье вспоминали просто: «Добры быў пан». В начале 2000-х сюда приезжали исследователи, разговаривали с местными стариками — теми, кто в детстве или юности застал Скирмунта и сохранил память о нем.

В этих рассказах он не барин «сверху», а свой. Мог дать зерна или хлеба в голодное время. Землю бедным продавал дешевле, а иногда и просто отдавал небольшие наделы даром — чтобы люди могли себя прокормить. После пожаров помогал заново встать на ноги: выделял лес для строительства домов, давал деньги на новую корову. «Не плач. Твоя корова не згорыла, это моя», — так передавали его слова.

Помогал семьям, если кормильца забирали в армию, делал подарки на свадьбы и праздники. И при этом не держал дистанцию: говорил с людьми «па-мужыцку», на одном языке.

Со временем в этих рассказах Скирмунт становится почти фольклорным героем. Ему приписывали способность останавливать пожары.

По воспоминаниям жителей Поречья и окрестных деревень он приезжал на пожар, обходил огонь — и тот будто стихал. «Стаў, рукі злажыў — і сціхло», — вспоминали старожилы. Другие говорили, что он знал какую-то молитву, обходил пламя с иконами, и после этого огонь «дальше не шел». Секрета, конечно, никто не знал — да и сам он его не объяснял.

На фото ниже — деревня Поречье в 1930-х.

Совсем иначе вспоминали другого Скирмунта — Генриха из Молодово. В народной памяти он остался «плахім панам».

Между дворцом и деревней сохранялась жесткая дистанция. Говорили, что леса он не давал даже погорельцам, подозревая, что те сами подожгли хаты. Территория усадьбы была закрыта, за оградой — свой мир, куда чужим вход был запрещен.

Рассказывали, что Генрих мог спустить собак на тех, кто заходил без разрешения, даже на детей. «Звалі яго нашы людзі шалёным», — вспоминали в деревне.

Где точные факты, а где краски сгущены — не всегда разберешь. Но сам контраст слишком заметен. В одних и тех же краях один пан остался в памяти «добрым», другой — «плохим». И, похоже, дело было не только в характерах, но и в том, как каждый из них понимал свое место рядом с людьми.

Осень 1939-го: почему Скирмунт верил, что его не тронут

Наступила осень 1939 года. Советские войска двигались на запад, а Роман Скирмунт хорошо понимал, что это значит для таких, как он. Помещиков — «классово чуждых элементов» — арестовывали, с ними расправлялись порой сами сельчане, а имущество забирали. Но врагом народа он себя не считал.

Рассуждал просто: придет новая власть и во всем разберется. А если нет — люди заступятся.

Жительница Поречья Мария Кучинская вспоминала: «Він хаціў так: „Знаю, шчо ўжэ не памешчык, такі ж робочы, як і ўсі. Я буду робыты, але трэба, коб прыйшло начальство... Ну, ідітэ, забырайтэ ўсё мае багатство. Но рабітэ. А я посмотру, як вы будытэ робіты“».

И действительно, большинство сельчан не желали ему смерти — помнили, как он жил рядом с ними, как помогал, давал работу. Но в тот момент решали уже не они. Приказ был простой — помещика расстрелять. За исполнение взялись трое местных — о них потом говорили, что «былі гулякамі, любілі выпіць».

71-летнего Скирмунта отвели в лес и заставили копать могилу под дулами ружей. Перед расстрелом приказали отвернуться. Он отказался: «Я от людей никогда не отворачивался». Эти слова и остались в памяти жителей деревни.

Такая же участь постигла и Скирмунтов из Молодово. Но там события развивались иначе.

За несколько дней до их гибели в окрестностях вспыхнул конфликт. Сначала в имение пришли люди из соседнего Мотоля — с оружием, от имени новой власти. Затем появился польский отряд, началась перестрелка. Деревню подавили силой — часть домов сожгли.

После этого Генриха и Марию Скирмунтов обвинили в том, что именно они вызвали польских военных. Уже на фоне этой истории их вывезли и убили.

Что осталось от усадеб в Молодово и Поречье

О том, что происходило с усадьбами в Молодово и Поречье во время войны, известно немного.

После гибели Скирмунтов поместья разграбили. Спустя несколько лет оба дома сгорели. Как именно — история не сохранила. В годы оккупации такие усадьбы обычно не пустовали: в них размещались немецкие части или администрация. В 1943 году на Полесье активно действовали партизаны, и подобные места часто становились целями их атак.

Ну а после войны остатки стен попросту разобрали — любой кирпич и камень шли на восстановление деревень.

Сегодня от усадебного комплекса в Молодово осталась только часовня — с восстановленным куполом, но все еще без жизни внутри. От «Ливерпуля на Ясельде» в Поречье — краснокирпичный корпус бывшей фабрики, где теперь делают картофельный крахмал.

А рядом — одичавший пореченский парк, где еще можно почувствовать масштаб. Старые деревья, тропинки, тишина. Здесь до сих пор растут привезенные хозяином поместья экзотические деревья — редкий для Беларуси болотный кипарис и тюльпановое дерево, которое раз в год зацветает желтыми цветами.

И где-то неподалеку, на окраине парка, — скромная могила Романа Скирмунта, «гражданина края».

Есть о чем рассказать? Пишите в наш телеграм-бот. Это анонимно и быстро

Перепечатка текста и фотографий Onlíner без разрешения редакции запрещена. ga@onliner.by