1911 год. В полесскую деревню приезжает незнакомый человек. В городской одежде, с чемоданом, длинной треногой и стопкой стеклянных пластин. Он не торгует, не собирает подати и не ищет работников. Вместо этого расспрашивает, как здесь ловят рыбу, как складывают стога, зачем нужна деревянная конструкция у сарая. Что-то записывает в блокнот. Потом устанавливает странный аппарат на треногу и просит несколько секунд постоять неподвижно… Этого человека звали Исаак Сербов. За три экспедиции по белорусскому Полесью он сделал сотни фотографий, на которых запечатлел людей, их дома и быт. Всмотримся в лица, одежду, инструменты и попробуем понять, как был устроен этот мир.
Читать на OnlínerВсе фотографии в этом материале раскрашены с помощью нейросети. Это не точная историческая реконструкция. Во многих случаях достоверно восстановить цвета уже невозможно, поэтому некоторые детали остаются предположением.
К тому времени белорус Исаак Сербов уже несколько лет жил в Минске, преподавал в училище и занимался этнографией. Полесье манило его давно. Он считал, что там могли сохраниться следы культуры дреговичей — восточнославянского племени, которое в древности населяло эти земли. Весной 1911 года Сербов подал в Северо-Западный отдел Русского географического общества заявку на экспедицию. Заявка была далеко не единственной, но одобрили именно ее, выделив 60 рублей на поездку. Летом 1912 и 1913 годов исследователь снова вернулся на Полесье. За три экспедиции он успел объехать почти весь регион.
Село Василевичи, Речицкий уезд. «На порозе скрябуть картоплю» — подписал снимок Сербов. Картошку чистили именно там: очистки оставались во дворе, а не в хате. Во многих деревнях эта привычка сохранилась до сих пор.
Село Житин Бобруйского уезда. «На дворе каля сеней».
Во дворе собрались сразу четыре поколения одной семьи. Такие большие семьи тогда были обычным делом. Под одной крышей нередко жили родители, женатые сыновья с детьми, старики. Каждой семье доставался свой угол.
Висящая штуковина в центре кадра — это лучник, то есть колпак, сплетенный из лозы и обмазанный глиной. Снизу находилась железная решетка с горящей лучиной, а дым выходил через деревянную трубу.
Сербов писал, что лучник одновременно освещал и согревал жилище. Долгими осенними и зимними вечерами вокруг него собиралась вся семья: кто прял, кто ткал, кто плел лапти. Этнограф даже предполагал, что лучник — это остаток того древнего очага, который славяне когда-то устраивали посреди своих жилищ.
Любопытно и место съемки. Люди сидят у сеней. Сербов объяснял почему: летом семья проводила здесь бо́льшую часть дня. В сенях было прохладнее, чем в хате, и меньше досаждали мухи, комары и крысы.
Снова Житин. Подпись на фотокарточке: «Двор сакуна Василя Житянка». Сакунами Сербов называл жителей части Полесья, которых считал потомками древних дреговичей.
Почему именно «сакуны»? Все дело в местном говоре. Глаголы на «-ся» здесь произносили с окончанием «-са». Этнограф писал, что, пожив среди сакунов, сам незаметно начинал говорить так же:
«Ти ета ты ужэ прачохса?» — спрашивает вас утром сакун. «Але, прачохса!» отвечаешь ему. «Рана ж ты устоу». «Хадэм пакупаемса!»
О дворах сакунов Сербов писал так: «...дворы длинные, но очень узкие. На таком дворе двое колес с трудом разминутся... Двор сакуна плотно застроен только с двух сторон и отгорожен сзади и от улицы пряслом или частоколом, с реденькими вешницами вместо ворот. Такой двор имеет вид какого-то тесного прохода или коридора».
Сакуновские хаты этнограф описывал не менее подробно: «...небольшая бревенчатая хата, рубленная в углы. Фундамента вовсе нет; первый венец кладется просто на землю или на камни... В хате непременно три маленьких окна, из коих одно на улицу и два во двор. Четвертого окна в своей хате сакун ни за что не прорубит. В Лявках, когда крестьянская хата была отведена под земскую школу, господар прорубил четвертое окно только с благословения священника и разрешения мирского схода».
Почему сакун «ни за что не прорубит» четвертое окно? Кажется, что дело может быть в тепле или дороговизне стекла. Но тогда зачем понадобились благословение священника и разрешение сельского схода? Сербов этого не объясняет. Похоже, здесь действовала местная традиция, отступить от которой было не так просто. Некоторые исследователи связывают три окна с символикой Святой Троицы, но однозначного подтверждения этому нам найти не удалось.
Деревня Тырвовичи Пинского уезда. «Хата. На крыше „буськи“» — Сербов старался записывать слова так, как слышал их от местных жителей. Не „аисты“ и даже не „буслы“, а „буськи“.
Еще одна деталь снимка — крыша. Это солома или камыш, прижатые длинными жердями. Когда-то так крыли дома по всему Полесью. Сегодня такие крыши почти исчезли. Разве что в некоторых деревнях под Пинском еще сохранилось несколько старых построек.
Некоторые фотографии говорят сами за себя: люди смотрят в объектив с любопытством, а иногда и с настороженностью.
К началу XX века фотография уже не была в диковинку. Кто-то видел фотографа во время службы в армии, кто-то замечал вывески фотоателье в городе, куда ездил по делам или на ярмарку.
Но для большинства полешуков, которых снимал Сербов, фотоаппарат был вещью, которую они видели впервые в жизни.
Село Хотыничи Пинского уезда. «Адамъ Маясюкъ, 21 л., Лявонъ Куланъ, 40 л., Данило Куланъ, 46 л.»
Сербов тщательно записывал детали: место съемки, имена и фамилии, возраст, даже рост.
Деревня Осовцы Пинского уезда. «Якымъ Лукша, 42 л., Иванъ Вабыщевичь-Попэрэка, 70 л».
Давид-Городок. «Ганна Теслюкъ, 26 л., Ганна Бесанъ, 55 л., Настя Старейчукъ, 30 л».
Самая необычная деталь снимка — то, что находится на голове у женщины в центре. Это кибалка — традиционный женский головной убор. Причем, судя по объему, это был вариант для особенно торжественных случаев.
На многих фотографиях из экспедиции люди в белых рубахах и платьях с вышивкой. Конечно, в такой одежде по деревне каждый день не ходили. Нетрудно догадаться, что многие снимки были постановочными. Люди готовились к съемке: надевали праздничную одежду, украшения, становились так, как просил фотограф. А для самого Сербова традиционный костюм был еще одной частью местной культуры, которую он стремился запечатлеть.
«Все узоры на одежде и полотнах преимущественно клетчатые, а любимые цвета — желтый, красный, белый и черный. Зеленый, синий и голубой цвета встречаются редко и только на новых модных узорах, которыми девки и молодицы украшают свои фартуки и полики на рукавах», — отмечал этнограф.
Деревня Дражин Бобруйского уезда. «Женчины съ детьми (Германчуки)».
«Сакуны женят своих детей очень рано, — писал Сербов. — 20-летний хлопец и 18-летняя девка считаются уже старыми. Поэтому здесь не знают ни веселых хороводов, ни разгульных игрищ, ни девичьих поседок».
«Татьяна Брэль, 18 л., Алена Брэль, 16 л. Девицы».
Не все соглашались фотографироваться. Однажды по дороге Сербову встретился полешук с женой, которые ехали на ярмарку в Логишин. Их праздничная одежда, посадка в телеге и сама упряжка показались этнографу настолько типичными, что он решил сделать снимок. Староста остановил повозку и объяснил хозяину, чего хочет приезжий.
«Тот спокойно выслушал, но только я навел на него фотоаппарат, как полешук со всей силой рванул лейцы, ударил по коням и без оглядки помчался по пыльной дороге», — вспоминал Сербов.
Еще одна история случилась в деревне Семеновичи. Сербов разговорился со стариком, который знал множество местных баек, и уговорил его сфотографироваться вместе с женой. Та переоделась в старинную одежду, повязала намитку. Супруги уже вышли во двор, фотограф расставил их перед камерой... И прямо в этот момент с работы вернулся старший сын, который «самым бесцеремонным образом» запретил родителям фотографироваться.
Неохотно делились с Сербовым и тем, что считалось тайным знанием. В одной из деревень этнограф разыскал знаменитого местного чародея и шептуна, 80-летнего Зьмитра Новика. Привез старика к себе на квартиру, угощал, расспрашивал, надеясь записать заговоры и заклинания.
Поначалу все шло отлично. Дед много ел, пил, балагурил, играл на скрипке и с гордостью рассказывал, что он «не яки-небудь музыка, а ужэ атыйгроў шмат у паўтары сотни вясельлёу».
Но чуть только речь зашла о заговорах, старик сразу протрезвел. Накинул свою ветхую «рыззину», нахлобучил магерку и, глядя исподлобья, бросил: «Не трэба мне твае ни рубель, ни пять рублёу, — пайду дамоу рашэтину диркавать».
Ярмарки для этнографа — настоящая находка: в одном месте собирались жители десятков окрестных деревень. Кто-то приезжал купить лошадь или телегу, кто-то — продать урожай. В толпе можно было встретить местных крестьян, цыган, ремесленников.
Фотография, где продают связки лука и чеснока, сделана в Петрикове. Два других снимка — на ярмарке в деревне Дражно Бобруйского уезда.
Конечно, человек с фотоаппаратом в такой толпе сразу привлекал внимание. И не только любопытных прохожих. В одном из отчетов Сербов вспоминал, как в самый разгар Ильинской ярмарки в Петрикове его задержал полицейский урядник и конвоировал к приставу. Пока разбирались, кто он такой, лучшее время для съемки было упущено.
В другой раз Сербова задержали в деревне Грицевичи. Освободить этнографа из-под ареста тогда помог местный священник.
«Возле церкви. Слепецъ Степанъ Галец съ лирой».
После шумной ярмарки — совсем другая сцена. Возле церкви играет слепой лирник, вокруг постепенно собираются люди. Такие музыканты были привычной частью жизни полесских деревень. Они странствовали от села к селу, исполняли духовные песни и просили милостыню. В руках Степана — колесная лира, старинный струнный инструмент. Вместо смычка в ней деревянное колесо, которое музыкант вращал ручкой. Звук получался протяжным, немного гудящим, чем-то напоминающим волынку.
На кладбище в деревне Вуйвичи Сербов обратил внимание на странный обычай: прямо на могилах лежали толстые дубовые колоды. Их называли «прикладами».
Этнограф записал, что в одних деревнях приклад клали сразу после похорон, в других — через год, а где-то только на Дзяды. Зачем? Сербов не объясняет.
Не знаем мы этого и сегодня. Версий хватает, но ни одну нельзя назвать окончательной. По одной из них, приклад — остаток древнего погребального обряда. По другой, более неожиданной, тяжелая дубовая колода должна была помешать покойнику выйти из могилы. На Полесье верили, что некоторые умершие могли стать упырями и возвращаться к живым.
Вообще, отношение к умершим у полешуков было особенным. Сербов записал несколько похоронных обрядов, которые сегодня кажутся непривычными.
В одних деревнях вечером после похорон выходили «встречать покойника во двор» и разводили у ворот огонь, «чтобы гость-покойник обогрел свои озябшие ноги». В других, наоборот, заваливали все ходы и пути, чтобы мертвец не смог вернуться домой.
Сегодня фотография — это секунда. Достал телефон, нажал кнопку, убрал обратно в карман. В 1911 году все выглядело совсем иначе.
В экспедицию по Полесью Исаак Сербов отправился с фотоаппаратом Kodak, тяжелой треногой и чемоданом стеклянных фотопластин. Зачем вообще таскать с собой стекло? А без него было никак — именно на этих небольших пластинах и фиксировалось изображение.
Сам фотоаппарат представлял собой деревянный корпус с мехами, установленный на массивный штатив. Сначала фотограф наводил резкость по матовому стеклу, где изображение появлялось перевернутым вверх ногами. Потом осторожно менял стекло на кассету со стеклянной фотопластиной, покрытой светочувствительной эмульсией. Только после этого можно было открыть заслонку и сделать снимок. Экспозиция длилась от доли секунды до нескольких секунд. Одна пластина — один кадр.
У стеклянных пластин было одно огромное преимущество — они давали невероятную по тем временам детализацию.
Ранняя фотопленка такого качества еще не обеспечивала. Благодаря этому сегодня можно рассмотреть морщины на лицах стариков, вышивку на рубахах, отдельные пряди волос.
Но у стекла был и очевидный недостаток — хрупкость. Именно из-за нее почти вся коллекция снимков первой экспедиции погибла, так и не доехав до Минска. На вокзале в Смоленске у Сербова произошел конфликт с кондуктором. Несмотря на возражения, жандармы заставили его сдать вещи в багажный вагон. Когда этнограф получил их обратно, корзина с техникой была раздавлена. Почти все стеклянные негативы превратились в осколки, а верный Kodak оказался сломан.
«Смоленский разгром ошеломил меня», — вспоминал Сербов позже.
За этими словами — несколько недель в дороге с тяжелым чемоданом, сотни километров на лошадях и поездах, переправы через реки, объяснения с урядниками и приставами, уговоры недоверчивых сельчан, которые боялись фотоаппарата. И все это в один момент превратилось в груду битого стекла.
Исследователь даже предложил вернуть Русскому географическому обществу полученные на экспедицию 60 рублей. Но вместо этого ему выделили деньги на новый фотоаппарат и повторную поездку. Уже следующим летом Сербов снова отправился на Полесье.
«С. Вуйвичи, Пинскаго у. Стыгъ хлиба на гумне» — написал Сербов под этим снимком. На первый взгляд перед нами обычный стог сена (только почему-то приподнятый над землей). Но это не сено, а хлеб в другом значении слова — стог необмолоченных снопов зерновых, сложенный после жатвы.
Такие снопы укладывали особым способом: внутрь прятали колосья, а снаружи оставляли сухие стебли. Внешний слой защищал урожай от дождя, а внутри сохранялась вентиляция — снопы не отсыревали и ждали своего часа до обмолота.
Село Лучники Слуцкого уезда. «Микита Савановичь, Романъ Кротъ съ комлей».
На плечах мужчины несут комлю — традиционную полесскую ловушку для рыбы. Ее делали из деревянного каркаса, обтянутого сетью. Ловили всегда вдвоем: заходили в воду, тянули комлю к берегу и, болтая ногами по дну, загоняли рыбу в сетку.
«Сакуны очень трудолюбивы и выносливы, — делился наблюдением Сербов. — Около третьих „пеўнеў“ они уже на ногах и остаются на работе до позднего вечера, то в поле с волом, то на поплаве с косой, то в лесу с топором».
Женщины, по его словам, мужчинам не уступали. «Если нет работы дома или в поле, они с лукошками за плечами шарят по зарослям, собирают грибы или ягоды, полощут платья возле колодца или на реке».
Щитковичи Бобруйского уезда. «Жанчины зьбираюць грыбы».
Вуйвичи. «Ганна Барыўник зьбiвае майну на лугу».
Что такое майна? Так на Полесье называли манник плавающий — болотное растение, из зерен которого готовили крупу. Сербов писал, что для многих деревень она была важным подспорьем: «Хорошо приготовленная каша из болотной майны и теперь еще подается на стол как самое деликатное и дорогое блюдо».
Болото — родная стихия сакуна, писал Сербов: «„Увесь свой век капаемса тутаку у балотя, у гразе“, — скромно говорят скауны. „Тольки ж з яго и жывом“. И действительно, болото кормит сакуна, представляя обширныя пастбища для яго „гаўяди“. Табуны коров, волов, свиней и овец кишат на болоте, в тростнике и кустах».
Деревня Городная Пинского уезда. «Гончаръ Лигорь Гмиръ съ суседкой Яриной Ярошичь».
Высушенные горшки загружали в такой горн и несколько часов обжигали на сильном огне.
Село Крынки Мозырского уезда. «Хвядосъ Кузьмичъ на плети».
Полесские пчеловоды держали пчел в больших колодах, которые назывались «ставками». Их закрепляли высоко на деревьях, а добирались до них с помощью одной лишь веревки.
Сербова интересовали не только люди и их быт. В кадр попадали старые белорусские храмы, часовни, мельницы, природа. Благодаря этим снимкам сегодня можно увидеть полесские церкви такими, какими они были больше ста лет назад — без сайдинга и золотых куполов. Только дерево, гонтовая крыша и отдельно стоящая звонница. На фото ниже — церковь в деревне Городная.
Хойники. Часовня-усыпальница рода Прозоров 1862 года постройки. Перед нами, вероятно, единственная сохранившаяся фотография этого шедевра неоготики, утраченного в XX веке. Скорее всего, без Сербова мы бы даже не знали, как она выглядела.
Канал Огинского. Больше ста лет назад это была настоящая транспортная артерия с разводными мостами. По каналу еще ходили пароходы, перевозили лес, зерно и другие грузы.
Этнограф стал свидетелем процесса, который незаметно менял Полесье. В 1910-х через леса и болота уже вовсю прокладывали мелиоративные каналы, чтобы отвести лишнюю воду и превратить заболоченные земли в сенокосы и пашню.
Менялась не только природа Полесья. Сербов наблюдал, как менялись сами полешуки.
«Поблизости культурных центров и железной дороги дрегович потерял свои индивидуальные черты, первобытная жизнь приняла совсем другой характер, — писал этнограф. — Молодежь делает модные фризуры, бреет бороды, белую свитку вытесняет пиджак, магерку — картуз, намитку — хуста».
Он замечал, как постепенно исчезает местный говор, как по-новому строят дома, как в хозяйствах появляются плуги, молотилки и веялки. «Стародавнее тут быстро теряется», — констатировал исследователь.
Впереди были Первая мировая война, революция, коллективизация, мелиорация — перемены, после которых белорусское Полесье станет уже совсем другим. Сербов успел застать его в последние годы старой жизни.
Полный альбом из 442 фотографий можно посмотреть в цифровой коллекции Вильнюсского университета.
Есть о чем рассказать? Пишите в наш телеграм-бот. Это анонимно и быстро
Перепечатка текста и фотографий Onlíner без разрешения редакции запрещена. ga@onliner.by