От башен и подземных ходов ничего не сохранилось. Да и были ли они вообще — сегодня уже не разобрать. Зато точно известно другое: когда-то эта неприметная деревня была политическим центром всего региона. Здесь шумели охоты, попавшие позже в поэму Мицкевича, плелись интриги, а посреди парка стоял красивый деревянный особняк. Рассказываем историю Ворончи, от прошлого которой остались лишь старый некрополь и легенды.
Читать на OnlínerЭто очередная статья нашего цикла об исчезнувших белорусских дворцах и усадьбах. Нажмите на баннер ниже, чтобы прочесть другие материалы
В Воронче был свой замок. Сегодня это звучит как байка для туристов. Никаких руин здесь давно не осталось. Есть только старые упоминания да смутные истории старожилов о подвалах и подземных ходах.
Сейчас Воронча — тихая деревня между Барановичами и Новогрудком. А в XVII веке здешними землями владели Курчи — шляхетский род Великого княжества Литовского. Не Радзивиллы и не Сапеги, конечно, но семья вполне заметная для своего времени: воеводы, маршалки, люди с военным опытом и связями.
В 1660-х годах Стефан Курч закладывает здесь усадебный двор, который позже назовут Ворончанским замком. Как он выглядел — никто точно не знает. Ни рисунков, ни описаний не сохранилось. Но само слово «замок» вряд ли возникло на пустом месте. В те времена усадьбы нередко строили с оглядкой на оборону.
В начале XVIII века через эти земли прокатилась Северная война. Шведская армия тогда последовательно уничтожала укрепленные пункты на своем пути. Досталось Несвижу, Новогрудку. Разрушен был и Ворончанский замок, что намекает на его статус. Вряд ли шведы стали бы тратить пушечные ядра и время на штурм заурядной усадьбы.
На восстановление замка из руин у Курчей, видимо, не было ни денег, ни желания. Имение выставили на продажу — так в историю Ворончи вошел род Неселовских, перебравшийся на белорусские земли из польского Поморья.
Ворончу унаследовал Юзеф Неселовский. Имение он получил еще в молодости, но долгое время ничто не предвещало большой карьеры. В 1750-х Неселовский был региональным шляхтичем средней руки, главой местного староства, и держался в тени куда более влиятельных игроков.
А влиятельными в Новогрудском воеводстве тогда были Радзивиллы. Они веками определяли местную политику, и без поддержки этого магнатского рода пробиться наверх было почти невозможно.
Все изменилось в 1764 году, когда Речь Посполитая выбирала нового короля. Страна вошла в острый политический кризис: Чарторыйские продвигали на трон Станислава Августа Понятовского и пытались провести реформы, а часть магнатов, включая Радзивиллов, этому сопротивлялась. В конфликт вмешалась и Российская империя: Чарторыйские заручились поддержкой Екатерины II, и в страну вошли российские войска, которые должны были обеспечить избрание Понятовского и безопасность его сторонников.
Влияние Радзивиллов начало стремительно слабеть, а после поражения своих сторонников Кароль Станислав Радзивилл — тот самый знаменитый «Пане Коханку» — был вынужден бежать за границу.
Неселовский быстро сориентировался в новой политической реальности. Он примкнул к сторонникам Чарторыйских и на местном сеймике первым среди новогрудской шляхты публично поддержал кандидатуру Понятовского.
Ставка оказалась удачной. Уже в 1765 году Неселовский получил должность новогрудского каштеляна и место в Сенате, а в 1773-м стал новогрудским воеводой — полноправным хозяином региона.
Новый статус требовал совершенно другого масштаба жизни. Принимать магнатов и королевских послов в скромном доме воеводе было не по чину. В Воронче началось новое строительство.
Соревноваться с Версалем новая резиденция Неселовского не собиралась, да и соседи-Радзивиллы из Несвижа наверняка смотрели на эти хоромы с легкой ухмылкой. Вместо помпезного каменного дворца воевода построил в Воронче одноэтажный особняк из бруса. Но наряду с простотой было в этом доме нечто притягательное.
В его облике угадывались черты европейского классицизма: строгая симметрия, портики, выверенные пропорции. Только вместо камня — дерево. Из-за этого дворец выглядел одновременно парадно и по-домашнему.
Силуэт дома задавала массивная, накрытая потемневшим гонтом мансардная крыша. Эту тяжеловесность разбавляли круглые чердачные окошки — люкарны. Пропорции уравновешивали два портика с белыми колоннами у входов.
На снимках начала XX века дом, уже густо увитый плющом, выглядит особенно таинственно.
Простота фасада контрастировала с интерьером, который представлял собой анфиладу из двадцати комнат с настенными росписями, мраморными каминами и хрустальной жирандолью, ловившей в своих гранях теплые огоньки свечей.
В сборниках интерьеры усадьбы описываются довольно подробно: «Вдоль стен стояли старые книжные шкафы из махагониевого дерева. Собрание портретов размещалось в портретном салоне, обставленном мебелью из ореха с инкрустацией». А самым парадным был зеленый салон — с декоративной лепниной, узорчатым паркетом, восточным ковром и мебелью в стиле Людовика XVI.
Под роскошными салонами скрывались подвалы с разветвленными ходами.
«Здание стояло на обширных сводчатых подвалах, образующих целый лабиринт, который соединялся коридорами с подземельями за пределами дома, видимо оставшимися от старинного замка, разрушенного шведами», — читаем в справочнике исследователя Анатолия Федорука «Старинные усадьбы Беларуси».
Подземные ходы — излюбленный мотив белорусского краеведческого фольклора. Кажется, под любым старым костелом или усадьбой в народном воображении обязательно проложен туннель, где можно свободно мчать на карете. Но в Воронче эти байки получили весомое историческое алиби в виде остатков старинного укрепления, которое называли замком. Федорук упоминает еще одну местную легенду: якобы один из таких ходов вел от дома прямо к водоему, и воевода Неселовский держал в этих сырых подземельях арестованную шляхту.
Рядом с главным домом стоял скарбник — небольшое каменное здание, больше похожее на ратушу, чем на хозяйственную постройку. Над его крышей поднималась башенка с часами и шпилем, а торцы подпирали массивные контрфорсы.
Дальше, за парадной частью усадьбы, начиналась ее хозяйственная жизнь: здесь были кузница, сыроварня, амбар и винокурня. Большинство этих построек пережили усадебный дом и сохранились до наших дней.
Парк при усадьбе был устроен в пейзажном стиле. Деревья собирались группами, между ними открывались поляны, а в низине лежали два водоема. Через парк проходил кольцевой прогулочный маршрут. К дому вели каштановая и липовая аллеи, рядом росли старые дубы.
При Неселовском Воронча гудела. Накануне сеймов здесь собирались на совещания, обсуждали дела воеводства и всего края, а после разговоров о политике устраивали гуляния и охотничьи пиры.
Хозяин поместья был известен как страстный охотник, у него были знаменитые гончие, множество стрелков и, судя по всему, целое хозяйство для большой охоты. Спустя годы этот масштаб запечатлел Адам Мицкевич в «Пане Тадеуше».
В первой книге поэмы Войский, возмущенный тем, что молодые шляхтичи спорят из-за охоты на зайцев, вспоминает старых охотников. Среди них — воеводу Неселовского:
Што б Несялоўскі нам сказаў, які трымае
І зараз мо найлепшыя на свеце зграі
І мае сотні дзве стралкоў, звычаем панскім,
І сецяў сто вазоў у замку Варанчанскім,
А столькі год, як той манах, сядзіць удому,
І нельга упрасіць яго ўжо ў лес нікому —
Белапятровічу і то паслаў адмову!
Дальше Мицкевич объясняет реплику Войского. Во времена его молодости шляхта охотилась на кабана, лося, медведя и волка, а мелкая дичь считалась добычей слуг и крестьян.
Но интереснее другое. Воронча в поэме предстает как символ старой охотничьей традиции, а Неселовский к этому времени уже давно не выходит в лес. Что случилось с человеком, который еще недавно был новогрудским воеводой, собирал вокруг себя шляхту и устраивал охотничьи пиры? Почему к старости он предпочитал сидеть дома, «як той манах»?
Ответ — в 1794 году.
В 1794-м Юзеф Неселовский присоединился к восстанию Костюшко. Когда повстанцы заняли Вильно, он оказался среди тех, кто взял на себя управление краем: его избрали главой Высшей Рады Литовской.
Восстание подавили. Новогрудский воевода пытался скрываться в лесах, но русские войска нашли его и взяли под стражу. Разбираться с пленным приехал сам князь Николай Репнин, назначенный литовским генерал-губернатором. Через него Неселовский подал прошение о помиловании. Свое участие в восстании он называл заблуждением и объяснял, что выбора будто бы не было: «или с мятежниками быть, или идти на казнь». Взамен он соглашался присягнуть Екатерине II и обещал впредь хранить ей верность.
Царица помиловала 66-летнего шляхтича и вернула ему имения. От политики тот отошел и до конца жизни оставался в Воронче, занимаясь хозяйством. Жил почти затворником. Таким старый Неселовский и мелькает в поэме Мицкевича.
После смерти Неселовского Воронча еще долго оставалась в руках старых шляхетских семей. В середине XIX века имение перешло Мержеевским, а затем — Любанским. При новых хозяевах здесь уже не кипела политическая жизнь времен последнего новогрудского воеводы. Воронча стала скорее летней резиденцией. Семейные коллекции Любанских хранились в другом имении, а здешний двор ценили прежде всего за сам дом, парк и старую атмосферу.
Последней хозяйкой Ворончи стала Изабелла Любанская. На фотографии, сделанной до 1915 года, она стоит перед домом с зонтиком.
Первую мировую усадьба пережила. На фотографии 1915—1918 годов перед домом запечатлены немецкие солдаты и автомобили, а сама деревянная постройка выглядит так же, как на довоенных снимках.
В 1939 году сюда пришла советская власть, и Изабелла Любанская покинула усадьбу. В 1941-м, после немецкой оккупации, бывшим землевладельцам разрешили вернуться в свои имения. Изабелла снова приехала в Ворончу — и уже не покидала ее до трагической ночи 1943 года.
В ночь с 30 апреля на 1 мая 1943 года усадебный дом в Воронче сгорел. В огне погибли Изабелла Любанская, ее дочь Александра Чарноцкая, внук Юзеф и его жена Ядвига. Известно, что усадьбу подожгли партизаны. Это произошло в период, когда в регионе одновременно действовали немецкие оккупационные силы, советские партизанские отряды и польское подполье. Современные польские авторы пишут о связях семьи Любанских с Армией Крайовой, однако документов, которые прямо объясняли бы мотивы нападения на усадьбу, нам найти не удалось.
После войны Воронча превратилась в еще одну тихую деревню с зарастающими руинами. Прошло несколько десятилетий, прежде чем об этом месте снова заговорили — теперь уже благодаря Владимиру Короткевичу.
Новогрудчина вообще притягивала писателя, а в Воронче он бывал неоднократно. В своей очерковой книге «Зямля пад белымі крыламі», которую и сегодня проходят в белорусских школах, он назвал Ворончу деревней-музеем:
«Варонча. Вёска амаль гарадскога тыпу. Тут некалькі прадпрыемстваў. Але і гэта — вёска-музей. Тут, над запруджанай рачулкай, у гушчары, стаяў — а можа, і цяпер стаіць — васьмісотгадовы дуб, звязаны з імем Міцкевіча. Унутры — дупло, у якім могуць паснедаць вакол стала чалавек дзесяць. Нават акенца ёсць, на другі бок».
На фото ниже — вероятно, тот самый дуб, сфотографированный в 1923 году.
Бывая в деревне, Короткевич разглядывал руины местного костела, на старом кладбище всматривался в надгробия родителей Яна Чечота и бывших владельцев имения. Но главным символом этой памяти для него оставался дуб, к которому он приезжал вместе с Янкой Брылем и Владимиром Колесником. Писатель, забиравшийся в гигантское дупло, признавался, что в такие моменты снова чувствует себя ребенком:
«Блізкі гэты дуб з вялікім дуплом, у якім можна залезці і высунуць стуль галаву, бо ты ў гэты момант хлопчык, лясны дух, лясун, усё на свеце».
Переживая за судьбу старого дерева, друзья решили действовать — Брыль от лица компании отправил письмо в комитет по охране природы. Эту историю Короткевич позже вспоминал с характерной теплой иронией:
«Дарэчы, пра дуб. Мы параіліся, і Янка напісаў ліст у камітэт па ахове прыроды:
„Дрэву шэсцьсот год. Звязана з імем Міцкевіча. Трэба ратаваць“.
Адказ прыйшоў недзе праз месяц:
„Ва ўрочышчы ля Варончы сапраўды ёсць дуб, і ў ім сапраўды ёсць дзірка“.
На чым і дзякуй».
Сегодня от дуба Мицкевича остался массивный пень, а от самой усадьбы — пару хозяйственных построек и заросший парк. На старом кладбище все так же стоят надгробия Любанских и Чечотов с потемневшими скульптурами. Воронча так и осталась той «вёскай-музеем», о которой писал Короткевич, — только музей этот не глянцевый, без витрин, билетов и гидов.
Нравится читать Onlíner? Добавьте наши новости в «Основные источники» Google
Есть о чем рассказать? Пишите в наш телеграм-бот. Это анонимно и быстро
Перепечатка текста и фотографий Onlíner без разрешения редакции запрещена. ga@onliner.by