Это очередная статья нашего цикла об исчезнувших белорусских дворцах и усадьбах. Нажмите на баннер ниже, чтобы прочесть другие материалы.

Мы нашли мемуары Цецилии Цишевской, для которой дворец в Вердомичах был родным домом. Она была дочерью Юлиана Толлочко, владельца усадьбы. В начале XX века Цецилия часто приезжала сюда к дедушке и бабушке, а позже поселилась во дворце с родителями. В ее воспоминаниях — балы и старинная мебель, нелепые выходки домашних, деревенские поверья и белорусские крестьяне, которых она лечила сама.

Цишевская закончила работу над мемуарами в 1963 году. Отдельной книгой они вышли в Польше лишь в 2009-м и до сих пор не переводились целиком на русский или белорусский языки. Поэтому в Беларуси эта история почти неизвестна.

«По ночам из моего окна видны глаза волков»

«Иногда в самые сильные морозы, а также по ночам, когда идет снег, из моего окна видны глаза волков, а в лесах — земля, изрытая дикими кабанами». Такой Цецилия запомнила зиму в Вердомичах. Здесь, на краю пущи, прошло ее детство.

«Помню, как однажды ночью я возвращалась на маленьких санях из Свентицы, и вдруг лошади начали характерно фыркать. Фурман понял, что волки совсем рядом, и начал гнать лошадей из последних сил. Волки гнались за нами, но недолго: лес закончился, мы уже были возле хозяйственных построек и дома — но минута выдалась не из приятных».

Недалеко от усадьбы был небольшой лесок, который называли «там, где волки коня съели». По воспоминаниям Цишевской, название появилось после одного случая: «Когда посланник возвращался с почтой, на него напали волки. Не видя для себя спасения, он спрыгнул с коня и бросился полями к усадьбе. А волки занялись конем. Наутро там нашли только скелет».

Цецилия жила в усадьбе, которая принадлежала ее семье с 1830-х годов. Тогда здесь появился первый усадебный дом, со временем превратившийся в настоящий дворец.

В середине XIX века усадьбу перестроили: добавили два крыла, веранду и трехъярусную башню. В таком виде поместье попало на акварель Наполеона Орды.

«Не случилось ли так, что я вас возбуждаю?»

Среди прислуги Цецилия особенно запомнила Павелека — невысокого старичка, который успел послужить четырем поколениям семьи Толлочко. Он был человеком с чувством юмора и собственным пониманием служебных обязанностей.

«Был невысокого роста, с самого утра ходил во фраке. А поскольку донашивал фраки за моим дедом и прадедом, их длинные полы едва ли не волочились по земле. Каждую фразу начинал с покашливания и до конца жизни оставался неравнодушен к женским прелестям. Однажды, встретив в темном коридоре мою мать, ущипнул ее за аккуратно выбранное место. Мама онемела, а он кашлянул и произнес: „Ей-богу, я подумал, что это Пракседа“» (видимо, речь о служанке. — Прим. Onlíner).

Павелек считал себя вправе присматривать и за личной жизнью барышень. Когда в доме появлялся потенциальный жених, который ему не нравился, он мог сам сообщить ему: «Пан ходит и ходит, надоедает и надоедает, а нашей паненки все равно не получит». А другого, напротив, мог ошеломить внезапным предложением: «Ну что, берете нашу паненку или нет?»

В соседнем селе Мстибово служил ксендз Бурак, который тоже бывал в гостях у Толлочко. Цецилия запомнила его как чудаковатого человека, который мог сказать какую-нибудь нелепость прямо во время проповеди.

«Помню, на одну Пасху он уверял прихожан, что святая Вероника, съев неосвященный салат, испытала „недозволенные страсти“. Паника в костеле… Ведь куда это годится — ехать со всего света освящать салат, а иначе — оскорбление Бога».

Неудачно подбирать слова ксендз умудрялся и в обычных разговорах.

«Однажды вечером, когда мама раскладывала пасьянс, ксендз Бурак встал рядом с ней и вдруг спросил своим певучим голосом: „Не случилось ли так, что я вас возбуждаю?“ Мама подняла голову и, взглянув на ксендза, спокойно ответила: „Меня? Ксендз-пробощ меня ничуть не возбуждает“ — и продолжила раскладывать пасьянс. Если кто-нибудь из читателей знал мою мать, тот в полной мере почувствует весь комизм этого разговора».

«Садись на дышло и делай, что тебе нужно»

По меркам местной шляхты усадьба в Вердомичах была действительно внушительной — такие дома встречались далеко не в каждом имении. Семья Толлочко могла позволить себе подобный размах: отец Цецилии, Юлиан, владел двумя сахарными заводами под Краковом. Вердомичи были лишь одним из его имений.

В 1905 году, после того как Юлиан унаследовал Вердомичи, дворец перестроили по проекту краковского архитектора. Перед старой частью здания появилась крытая галерея с десятью колоннами. Судя по всему, тогда же преобразилась и башня: ее немного вытянули за счет купола, а на самом верху оборудовали смотровую беседку, которую сегодня можно разглядеть на старых фотографиях.

Приезжая в Вердомичи, Цецилия вместе с родителями часто гостила у соседей из шляхетского окружения. Девушку поражало, насколько по-разному были устроены быт и комфорт. Были дома, где в залах висели хрустальные жирандоли и стояла мебель в стиле эпохи Людовика XVI, но в вопросах гигиены царил почти каменный век — умывальные тазы были крошечными, а об отдельной ванной комнате порой нечего было и думать.

В мемуарах она описывает одну комичную историю.

«Однажды мой дядя Юзеф со своим соседом поехал к одному из своих приятелей. После нескольких часов в гостях они попросили показать им укромное место. Хозяин ответил: „Особого места у нас нет, но есть одно место, где это делают“.

И ведет их за сад, где посреди чистого поля стоит старая пустая телега с дышлом, а вокруг виднеются недвусмысленные следы того, для чего его используют.

„Садись на дышло и делай, что тебе нужно“.

Сосед громоздится на дышло, а хозяин этого приспособления, опершись на телегу, продолжает оживленно беседовать.

„Осторожнее. А то качаешь телегу и меня сейчас скинешь“.

Едва он договорил, как это и случилось: телега качнулась, и сосед полетел с дышла.

„Ну что, качай, качай — докачался до говна!“»

«За этой мебелью был подписан раздел Польши»

Фотографий интерьеров дворца не осталось, но кое-что о них известно из воспоминаний Цецилии. Например, бальный зал был таким большим, что в нем могли свободно танцевать 30 пар. Зал оформили в цвете слоновой кости, а мебель из бело-кремового лакированного дерева украсили позолотой и обили бордовой кожей.

«Поговаривали, что за этой мебелью был подписан раздел Польши», — интригует Цишевская в своей книге.

Легенду о гарнитуре из Вердомичей упоминал и польский исследователь Роман Афтанази, изучавший историю шляхетских резиденций на белорусских землях. «На диване с кожаной обивкой, как считалось, сидел сам Станислав Август, подписывая третий раздел Речи Посполитой», — фиксировал историк. Впрочем, тут же оговаривался: это лишь семейные предания, согласно которым Юлиан Толлочко — старший выкупил эту мебель у царских солдат, хозяйничавших в гродненском замке.

Комнат во дворце было множество. Только гостевых — девять. А также спальни семьи, салоны, кабинеты, гардеробные и отдельные ванные. Холл насчитывал 10 окон и был настолько длинным, что «с одного его конца трудно было рассмотреть, кто сидел на противоположном». Рядом находился зимний сад, занимавший всю ширину холла и бального зала.

На полуподвальном этаже размещались комнаты прислуги, кладовые и два винных погреба с необычными названиями — Wielmożna и Jaśnie Wielmożna. Там хранились столетние вина и бочки со старкой.

«После стрельбы по голубям мы отправляемся развлекаться»

Одним из самых ярких воспоминаний Цецилии стал бал в Вердомичах. Вечер начинался с tir aux pigeons — стрельбы по голубям в саду, которую тогда считали забавой. Для состязания сооружали тир и шалаши для судей, а лучшие стрелки получали призы.

«После стрельбы по голубям в саду мы переодеваемся в легкие платья и отправляемся развлекаться, ведь в девять начинается бал», — писала Цишевская.

На праздник приглашали около ста человек. Из Варшавы выписывали четырех поваров, запасались шампанским. В окрестностях нанимали прислугу, брали напрокат серебряную посуду, кровати, матрасы и тазы: ночевать в усадьбе собирались 70 гостей.

Оркестр играл в зимнем саду. Электричества во дворце еще не было, поэтому всю ночь зал, где кружили 25 пар, освещали свечи. С ними вышел казус:

«Старая люстра со свечами, немного перекошенная за долгие годы, и воск капает на те пары, которым выпало стоять под ней. Ситуацию спасают Сехени: на стремянку забирается их свояченица Жанця Хшановская и с помощью цветных булавок очень ловко обрамляет люстру — и свечи уже не капают на нас».

Танцевали всю ночь до девяти утра, а для того, чтобы утренний свет не мешал танцующим, были пошиты специальные шторы — кремовые со стороны зала и черные со стороны улицы.

Бал продолжался три дня, а последние гости уехали на четвертый.

«Паненка, спасайте, жонка памирае»

«Была зима. Вдруг я просыпаюсь от ощущения, что кто-то входит в комнату. Смотрю — а в дверях стоит огромный мужчина с кнутом в руке и говорит: „Паненка, спасайте, жонка памирае“».

Мужчина приехал за пять верст: его жена истекала кровью после родов. Цецилия быстро оделась, разбудила жившую в усадьбе медсестру из Варшавы, собрала все необходимое, и они отправились в крестьянскую хату.

Зрелище было ужасным: на грязной лежанке, среди окровавленных тряпок, лежала бледная и худая как скелет роженица. Рядом — новорожденный ребенок, еще даже не вымытый.

«Сначала мы осторожно убрали все, постелили привезенное чистое белье, подложили клеенку и принялись все отмывать дезинфицирующими средствами. Пани Казимера делала то, чего я сама уже не смогла бы сделать. А я тем временем теплой водой обмывала ребенка, перепачканного материнской кровью. Мы подогрели немного молока, дали больной попить и стали ждать. Через несколько часов кровотечение полностью остановилось».

Когда Цецилия и медсестра собрались уезжать, на печи кто-то зашевелился — оттуда спустилась девочка лет пяти с замотанной головой. Отец тут же признался, что из-за переживаний забыл сказать, что у дочки что-то случилось с шеей.

«Разворачиваю повязки — а там нарыв размером, наверное, с чашку и совсем созревший. Что делать? Резать нечем: я не взяла с собой ланцет. К тому же при этой роженице не хочу вскрывать нарыв».

Цецилия решила забрать девочку с собой во дворец и там помочь ей.

«Там меня ждет мама, очень недовольная, но я не обращаю на это внимания. Марцела укладывает ребенка на кушетку, горничная держит ей голову. Я делаю надрез — гноя вытекает целый стакан. Девочка даже не плачет, настолько она оглушена.

На следующий день я отвожу ее домой. В течение двух недель езжу к матери и дочери, вожу им бульоны, белый хлеб и прочее. Они выздоровели».

К тому времени Цишевская уже давно лечила крестьян в Вердомичах. В коридоре стоял шкаф с лекарствами и большой стол для медицинских процедур. Слава о «паненке, которая лучше доктора, потому что терпеливая и денег не берет» разошлась по окрестностям. Иногда она принимала до сорока больных в день.

Мать была не в восторге от увлечения дочери, ведь болезни попадались самые разные. Но отец выделял деньги на инструменты и лекарства, а из Варшавы привозили все необходимое.

Как писала Цецилия, внизу у нее была комната вроде лазарета, где она могла наблюдать за больными. Однажды почти целый месяц она выхаживала там крестьянку, которая еле пришла с огромным гнойным нарывом на ноге.

Денег за лечение она не брала, но люди все равно благодарили кто чем мог.

«Когда после Великой войны я уже замужней женщиной приехала в Вердомичи, по деревням разнеслась весть: „Наша паненка приехала!“ Вдруг подъезжает какая-то семья на тележке. Я их за столько лет не узнаю, а оказывается, это та самая роженица с мужем, дочкой, которую я оперировала, и той новорожденной. Из тележки начинают доставать кур, масло, яйца, мед — чего там только не было! Я не хочу брать, но вижу, что им будет обидно, поэтому беру. А мама говорит: „Твое пребывание здесь окупается“».

«Люди мало пьют, не играют в карты»

Даже во время поездок на море в юности Цецилия тосковала по Вердомичам — по местным лесам и природе. Она родилась в Кракове, но этот край стал ей по-настоящему близким. Ее интересовали и сами люди, их песни, привычки и обычаи. В мемуарах она вспоминала, как красиво пели крестьяне, возвращаясь с работы.

«Они пели проникновенно. Одна из известных песен — „Разлука, ты разлука, никто нас не разлучит, ни солнце, ни луна“. Люд гродненский прекрасно поет, потому что голоса у людей хорошие и слух отличный. Не горланят, как в Королевстве Польском или Галиции, но в их песнях чувствовалась задумчивая грусть, рожденная огромными просторами, бескрайними лесами и уединением, ведь деревни располагались далеко друг от друга».

А вот еще ее наблюдения за местным бытом:

«По воскресеньям, когда проезжаешь через деревню, не увидишь женщин, сидящих на ступеньках хат и качающих детей. В каждой деревне есть баня, и люди чистоплотны. Сеют лен, девушки долгими зимними вечерами прядут и ткут полотняную или шерстяную ткань. Почти в каждой хате стоит сундук с этими материалами, а матери и жены шьют, так что недостатка в одежде нет.

Люди мало пьют, не играют в карты. Летними вечерами слышны свирели, гармошки, кваканье лягушек, лай собак, привязанных возле домов. Нет пьяных песен, ругани и драк. Однако, когда представляется случай, тогда наружу вырывается необузданная, немного дикая, первобытная натура».

Цецилия описала и несколько местных обычаев:

«Почти возле каждой деревни стоит большой деревянный крест. Обычно на нем висит небольшое полотнище, но если случается какая-нибудь зараза, женщины ткут такой платок (каждая деревенская семья должна внести свой вклад), идут с ним к кресту и вешают его там. И только после этого снимают прежнее полотнище».

Свадебные традиции тоже были необычными:

«Когда девушка достигала брачного возраста, начинали замешивать тесто для пряника. Оно стояло и ждало, пока девушка выйдет замуж, — тогда его пекли. У меня до сих пор сохранился этот рецепт. Чем дольше лежит тесто для пряника, тем лучше его вкус».

Мемуаристка упоминала и народные поверья. Рябину, по местным представлениям, нельзя было ломать или рубить. Из этого наблюдения можно было извлечь пользу. «Если нужно обсадить дорогу деревьями, лучше всего сажать рябину — ее не сломают», — писала она.

«Подтягивается колонна войск. Говорят, им приказано нас выселить»

Летом 1915-го началось отступление русских войск на восток, и вскоре Вердомичи оказались на линии фронта.

«Каждую свободную минуту дома мы проводим за вязанием на спицах или крючком свитеров, шалей и носков для солдат. Все отправляем в Красный Крест. Есть вера в то, что если в доме устроить лазарет и вывесить на нем флаг Красного Креста, такой дом пощадят. Мы покупаем кровати, постельные принадлежности и прочее, вывешиваем флаг и сообщаем об этом в Красный Крест. Вот такова наивность людей, которые понятия не имеют, что такое война!»

Август, в полях идет молотьба, а в это время где-то неподалеку уже слышны взрывы. Толлочки делают запасы еды и воды в подвале в надежде пережить там сражение.

«К вечеру подтягивается первая колонна русских войск. Говорят, что сражение будет происходить прямо в Вердомичах и что им приказано нас выселить. Играют на фортепиано, хозяйничают, нам становится не по себе.

А выстрелы все ближе. Ночью мы идем в часовню, чтобы спрятать в подземелье самые ценные вещи. Остальное снова закапываем в домашних погребах. Но это тяжелая работа — копать кирками и лопатами. За нами подсмотрел один из офицеров, Николай Николаевич Черняк, и выполняет за нас самую тяжелую работу. Оказывается, он человек отзывчивый, добрый и порядочный».

На сборы оставалось буквально несколько часов. Вещи грузили на повозки.

«Уезжают и те семьи из прислуги, которые решили ехать вместе с нами. Разумеется, с пожитками, курами и коровами. В конюшне не остается ни одной лошади, только Медуньо, жеребенок.

В момент отъезда Черняк говорит: „Но вы же не оставите картины! “ Он вырезает их из рам саблей, наматывает на какой-то матрас и бросает на повозку. Так же поступает с двумя креслами из бального зала. Итак, мы трогаемся в путь на десяти упряжках.

Вдруг в лесу нас кто-то догоняет? Медуньо! Вырвался и бежит за нами».

«Иду на ярмарку и умудряюсь украсть полбуханки хлеба»

«Мы едем всю ночь. Дорога заполнена беженцами. В лесах они отдыхают, разводят костры. Все едут в одном направлении, только евреи — в противоположном. Нас охватывает странное чувство. Мы так измотаны, что даже не отдаем себе в полной степени отчет, что позади оставили наш дом, возможно, навсегда».

Дорога в Минск была трудной. Толлочки останавливались на ночлег в деревнях и теснились в маленьких избушках — где хватало места, прямо на связках соломы.

«Подъезжаем к местечку, где проходит ярмарка. Мы очень голодны, но никто не хочет нам ничего продавать. Я иду на ярмарку и умудряюсь украсть полбуханки хлеба. Кормлю Стася (младшего брата. — Прим. Onlíner) и маму».

Так выглядели обозы беженцев, двигавшихся в августе 1915 года на восток, в сторону Минска. Снимок сделан в деревне Яхимовщина Вилейского уезда.

Почти добравшись до Минска, семья остановилась в Лошицкой усадьбе. Хозяин накормил незнакомых беженцев и выделил им целый дом. Толлочки провели там неделю. Здесь их и настигла весть из Вердомичей: дворец сгорел во время военных действий.

«Бедная мама не выдержала этого удара, добралась до своей комнаты и там потеряла сознание».

«Над городом появлялись цеппелины — и бомбили его»

После потери Вердомичей семья пыталась устроить жизнь заново, а сама Цецилия впервые оказалась в совершенно непривычных обстоятельствах — без прежнего достатка. Она устроилась преподавать католическое вероучение в двух школах на окраине Минска, где учились дети из бедных семей.

Временным домом для Толлочко стала квартира на Захарьевской улице в Минске, но и там война не давала покоя:

«Вечерами над городом появлялись цеппелины — огромные, тяжелые — и бомбили его. Однажды бомба упала во дворе нашего дома, и весь дом содрогнулся. Около часа ночи бомбардировки прекращались. И так каждую ночь, поэтому мы обычно не раздевались и не ложились спать раньше часа ночи».

Бегство в Минск обернулось неожиданным поворотом в личной жизни Цецилии: здесь она встретила будущего мужа, Стефана Цишевского, который оказался ее дальним родственником. Однажды он пришел в гости к семье, а уже через неделю они обручились.

«Я думала, что сердце мое разорвется»

После войны мать Цецилии вернулась в Вердомичи и поселилась в уцелевшем флигеле. Летом 1919 года дочь впервые приехала в эти места после долгой разлуки.

«Впечатление было для меня ужасным: первый взгляд на руины того, что было моей юностью. Дорога шла через знакомые мне леса — сильно поврежденные, но это было еще ничто, потому что когда увидела скелет дома и ударил в нос запах воды из пруда, запах очень специфичный, то думала, что сердце мое разорвется».

Когда окрестные жители узнали, что приехала паненка, они, по ее воспоминаниям, стали приходить толпами, приносили кур, яйца и сыры. Цецилию растрогало, что спустя годы разлуки ее здесь помнили и ждали.

«На пороге флигеля меня приветствовал столетний Павелек — плакал от умиления. Несколько его детей погибли в изгнании… Ксендз Бурак пережил войну и не покинул свой приход, но так и не смог закончить отделку костела… Среди всех этих людей из прошлого мое сердце таяло. Это болезненно напоминало о молодости, которой уже не было, но создавало иллюзию, будто я все еще принадлежу Кресам».

---

Цецилия еще не раз приезжала в Вердомичи навестить мать. Но у нее уже была своя жизнь. В 1918 году ее муж Стефан Цишевский возглавил сахарный завод «Лубна» под Краковом, которым прежде руководил отец Цецилии. Позже супруги жили в имении Морско неподалеку от Кошице. В январе 1945 года они лишились дома и переехали в Краков.

Стефан умер в 1950 году. Цецилия закончила работу над рукописью в июне 1963-го, а в декабре того же года умерла в возрасте 71 года. Ее мемуары увидели свет в 2009-м — через 46 лет после написания — в виде отдельной книги под названием Gawęda o tym co było… Wspomnienia («Разговоры о былом… Воспоминания»).

Нравится читать Onlíner? Добавьте наши новости в «Основные источники» Google

Есть о чем рассказать? Пишите в наш телеграм-бот. Это анонимно и быстро

Перепечатка текста и фотографий Onlíner без разрешения редакции запрещена. ga@onliner.by